Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Фантастика. Фэнтези
   Русскоязычная фантастика
      Сергей Абрамов. Как хорошо быть генералом -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  -
Сергей Абрамов. Как хорошо быть генералом ----------------------------------------------------------------------- Авт.сб. "Требуется чудо". М., "АСТ", 1999. OCъ & spellcheck by HarryFan, 18 October 2000 ----------------------------------------------------------------------- Дорожная фантазия Звонили цирковые начальники, плакали, просили, канючили: очень надо, Владимир Петрович, без вас ничего не выйдет, Владимир Петрович, вам терять нечего, Владимир Петрович. Лестно было. Для виду поломался, но согласился. Спросил только: - Когда ехать-то? - Завтра, - уже без слез, деловито сказали цирковые начальники, - завтра и в путь, любезный Владимир Петрович, с утра по холодку, дорога хорошая, сухая, вас там ждут с распростертыми об®ятиями... С распростертыми об®ятиями ждали Истомина Владимира Петровича в старинном русском городе Ярославле, не соврали начальники, но вот вам вопрос на засыпку: распростертыми для чего? Для дружбы? Фиг-то! Если уж и об®ятия, то единственно смертельные, ибо в старинный этот областной центр Истомин ехал не благодетелем, отнюдь, отнюдь... Ситуация, известная каждому гражданину из школьной еще программы по литературе: к нам едет ревизор. А к тому ж, помнится автору, был некогда такой леденящий душу детектив под уместным сейчас названием "Смерть ревизора" - то ли пера Агаты Кристи, то ли машинки Жоржа Сименона, то ли кисти кровожадного господина Чейза... Но Истомин о смерти в об®ятиях не помышлял, Истомин сам был писателем, известным в самой читающей стране мира, и знал, как легко сочиняются все эти смерти в об®ятиях, на взлете, в штрафной площадке и тэ дэ и тэ пэ и как ничтожно мало в них реального, приземленного, бытового. Реально как: напился, подрался, стукнул по голове стеклянной тарой, проспался, ужаснулся, сознался. Рутина... А этого Истомин тем более не опасался, поскольку верил в благородное чинопочитание, сильно развитое у артистов цирка, коих, сообщим наконец, он и ехал ревизовать в город на Волге. Ну-у, "ревизовать", конечно, понятие иносказательное, точнее и проще - беспристрастно оценить творческий уровень, измерить и взвесить посильный вклад в нетленное цирковое искусство. У каждого человека есть хобби. Один собирает марки, второй разводит рыбок, всяких там скалярий и меченосцев, третий любовно выращивает кактусы, а Истомин любил цирк. Он любил его с детства, хотя и редко попадал туда: семья жила бедновато, не до цирка было, разве что выпросишь у родителей на кино рублишко в старом масштабе цен. Но когда Истомин начал работать в газете, когда у него, у юноши еще, появились заветные корочки с тисненой золотом надписью "Пресса", он стал часто бывать и в московском цирке на бульваре, и в брезентовом шапито в парке у реки, а когда на бывших Воробьевых горах построили не цирк даже, а царский дворец из стекла и бетона, то и туда проник любознательный Истомин. И понаписал же он о разных цирковых номерах - уйму чертову! - поначалу восторженно, со слезой умиления, но чем глубже влезал он в цирковой мир, тем точнее становились его статьи, тем проблемнее, злее даже. Начал он кое-что понимать, кое в чем разбираться, разглядел лес за деревьями и с тоскою душевной заметил, что лес этот не везде зелен, не везде светел, что с могучих елок иголки давно осыпались, что столетние дубы гниль взяла, но есть, есть в лесу и крепкие березки, и аккуратные елочки, и прочие кедры, клены и ясени, да простится автору склонность к нужной метафоричности. Короче, стал Истомин редким специалистом по цирку. Редким по беспристрастности. Стал говорить о нем с высоких трибун, стал ездить по городам и весям, смотреть цирковые программы, резать артистам правду-матку, которую, к слову, они терпеть не могли. А кто, скажите, ее любит? Да никто и не любит, нет таких мазохистов, а необходимость острой критики признают скрепя сердце, красиво лукавя: критикуй, мол, невзирая на лица, коли установка на то есть, а мы твое лицо хоро-о-ошо запомним - до случая... А кто бы на их месте, скажите, не искал подспудно случая досадить шибко принципиальному типу? Ведь с его легкой подачи слабым - как он определил, знаток липовый! - артистам снижали ставки или вообще увольняли из цирка. Цирковые начальники с радостью доверяли наемному... ээ... специалисту, который к тому же работал бескорыстно, из чистой любви к искусству. Но случай пока ни к кому не пришел, и Истомин горько критиковал все и вся. Читатель вправе спросить у автора: с одной стороны - любовь к цирку неземная, а с другой - сор из избы, так? Неувязочка получается... А вот и не получается, ответит автор. Вот у вас, читатель, сын двоечник, хулиган, от рук отбился, три привода в милицию, не сегодня-завтра родную бабушку зарежет; уж вы его кроете почем зря, уж вы его ремнем охаживаете, стыдите прилюдно и наедине, а ведь любите, сознайтесь, сердце от любви и боли разрывается... Цирк для Истомина и был таким любимым-ненавистным сыном. Параллель понятна?.. Если понятна, пошли дальше. Жена говорила Истомину: - Не пойму, что у тебя за хобби: цирк или литература?.. Вон тебе из Киева звонили, со студии, надо ехать, утверждать актерские пробы. Поедешь? - Лень, - говорил Истомин. - Я их уже по телефону утвердил. - А в Ярославль не лень? - говорила жена. - А в Ярославль не лень, - говорил Истомин и был житейски прав, ибо вот вам еще одна близкая параллель. Представьте себе инженера по профессии и, скажем, филателиста по увлечению, стоящего перед сложной дилеммой: провести свободное время - подчеркиваем: свободное! - в родном цеху или же в филателистическом обществе. Куда он пойдет? - вопрос для членов телеклуба "Что? Где? Когда?". И через минуту ответ: он спешит в общество с кляссером под мышкой. Итак, один ноль в пользу клуба знатоков... Впрочем, речь о свободном времени. Когда, к примеру, надо было написать сценарий для Киева, Истомин зад от стула не отрывал, на телефонные звонки не откликался. А сейчас ему не писалось, смутный призрак новой повести еще только маячил в опасливом отдалении, и четырехчасовая автомобильная поездка по сухому шоссе пришлась как нельзя кстати: будет время подумать, поломать голову. Истомин считал, что ничто так не способствует процессу творчества, как длинная дорога. И вот уже утро, и вот уже девять часов, и вот уже выведен из стойла белый "жигуленок" Истомина, и бензина в нем под завязку, и цилиндры в масле купаются, и давление в шинах на должном уровне. "Чтобы не пришлось любимой плакать, крепче за баранку держись, шофер". Песня. Тут к месту сделать небольшое самокритичное отступление, назовем его - автоотступление. В смысле - авторское, но и в смысле - автомобильное. Почему, справедливо спросите вы, автор так привержен легковому колесному транспорту и разного цвета "Жигули" и "Волги" переезжают у него из повести в повесть? Что ж, ответит вам автор, вы всецело правы, он сам за собой замечает сей вопиющий недостаток. Но что прикажете делать, если четверть жизни автора проходит в автомобиле? Если он за многие годы настолько прирос к нему, что ездит на нем как в ближнюю булочную, так и в дальние города? И все его герои - под стать ему! - тоже автокентавры: автомобильный капот на теле человека. Или наоборот. Все это - веяние времени, веяние века НТР, когда автосалон заменяет нам кабинет, спальню, гостиную, и уж магнитофонами мы его оснащаем, телевизорами, и встречаемся в нем, и спорим, и любим подчас... И тем не менее автор кается, просит прощения, бьет челом... Да, еще одно. Поскольку Истомин уже выехал на Ярославское шоссе в районе ВДНХ, поскольку он уже катит по прямой мимо знаменитого акведука екатерининских времен, оставляя справа не менее знаменитую станцию техобслуживания "Жигулей" и постепенно приближаясь к границе Москвы, то сразу успокоим тех, кто не любит цирк: повесть не о цирке. Если быть точным и справедливым, она - о дороге, о почти прекрасном шоссе Москва - Ярославль, и все, что в повести будет происходить, произойдет в дороге. Так сказать, _дорожная_ история. Вот кто их не любит - тут уж миль пардон, как говорится, извините за внимание... А о цирке больше ни слова. Разве что в конце, когда Истомин доберется до цели своего путешествия. Давайте обозначим приметы времени. Итак, утро, июнь, температура - двадцать два градуса по шкале Цельсия, облачность - ноль, ветер - слабый до умеренного, южный, зелень сочная, яркая, земля сухая и уже теплая, асфальт упругий и относительно ровный. Красота, кто понимает! Истомин понимал. Истомин любил ездить в недальние от Москвы города, любил притормозить минут на пятнадцать, поставить авто на обочину, полежать в траве и посмотреть в небо, особенно если оно чистое и высокое. А еще он любил притрассовые деревни, любил прогуляться по их главным улочкам, заглянуть в промтоварные магазины и даже купить там что-нибудь вроде английских лезвий для бритья или венгерских подтяжек, что-нибудь супердефицитное, невесть как задержавшееся в тесной полутьме магазинчика, хотя и абсолютно ненужное Истомину. Ну вот, к слову, брился он электрической косилкой, а брюки поддерживал ремнем... Да не в покупках дело, не в промтоварах! Истомин был человеком _ритуала_, а все вышеописанное входило в дорожный ритуал, разнеживало Истомина, даже умиляло, а в общем-то - вот уж поистине нераскрытые тайны человеческого интеллекта - служило неким катализатором мыслительного процесса, который шел сам по себе в недрах подсознания, и вдруг срабатывало где-то что-то, выскакивала наружу преотличная мыслишка, фразочка какая-нибудь или там хитрый поворот сюжета, и опять - внешнее _безмыслие_, дорога, райцентры, небо, трава, солнце. Так в современной музыке, в пресловутом "тяжелом роке", вроде бы заглушенная сумасшедшими аккордами ритм-группы, вроде бы забитая неистовыми брейками ударника, вроде бы задавленная металлически гулкими звуками синтезатора, до странности легко прорывается наружу тонкая и чистая основная мелодия, ведомая тонким и чистым голосом. Красиво. Будем считать, что Истомин работал в стиле "тяжелый рок". А между тем он уже оставил позади город Пушкино: медленно проплыли на фоне голубого-преголубого неба синие-пресиние купола Никольской церкви. Что-то у него стряслось с настроением, что-то излишне минорной слышалась сегодня мелодия... чего?.. ну, скажем, дороги Москва - Ярославль, будто написана она была не в вышеуказанном модном стиле, а эдак в неровном ритме грустного свинга. Истомин сам определил свое состояние: ему скверно _ехалось_. А с чего бы скверно, думал он. Все вроде в порядке, все в норме: фильм счастливо вплыл в с®емочный период; книга в издательстве - на подходе, уже сверка прошла; сын здоров и весел, двоек не приносит, тренер по велоспорту им доволен; жена работает, прямо-таки купается в своей работе и не вмешивается в личную жизнь Истомина. А что личная жизнь? И личная жизнь прекрасна. Сорок лет - возраст невеликий, здоровье в порядке, спасибо зарядке, внешние данные не оставляют желать лучшего, все при нем, при Истомине: и лицо, и одежда, и душа, и мысли. Так в чем же дело? А ни в чем конкретно, здраво уверял себя Истомин, просто имеет место некий душевный дискомфорт, некое легкое депрессивное состояние, вызванное в последние месяцы как раз излишним напряжением души и мысли, излишним, значит, перенапрягом за письменным столом, будь он проклят, любимый. В самом деле, не без _умиления_ признался себе Истомин, ведь ты только за столом и перенапрягаешься, только чистый лист бумаги и вызывает у тебя разного рода страсти, но все они, сэр писатель, _умозрительны_, ибо не подкреплены страстями реальными, взаправдашними. Холоден ты, корил себя Истомин, аки лягушка... нет, лучше змея, кобра или гюрза... Строг к собственной персоне писатель Истомин, ох как строг! Но, если вглядеться, за этой внешней строгостью легко проглядывало милое кокетство горячо любящего себя человека. Вот с мерзкой лягушкой, с зеленой тварью сравниваться не захотел, предпочел благородный холод змеиного тела, длинного и элегантного, хотя на чей-то взгляд тоже премерзкого. Истомин передвинул рычажок на рулевой колонке, на ветровое стекло брызнули два водяных фонтанчика, а резиновые фиатовские щетки смыли с него расплющенные в слишком свободном полете тела мелких насекомых. Но будем справедливыми: Истомин все про себя знал, все свои недостатки изучил на жизненном опыте, и когда жена либо иные знакомые представительницы прекрасного пола начинали ему их перечислять, то Истомину становилось скучно: ладно бы что-то новенькое, а то ведь все давно известно. Другое дело, что, любя себя, извините за невольную рифму, Истомин нежно любил и собственные недостатки. Какой-то классик утверждал, что любовь - коли это и вправду любовь - не терпит оговорок. Если ты говоришь, что безумно любишь женщину, но тебе очень не нравится... что?.. ее левый глаз, например, то это, простите, никакая не любовь, а одно притворство. Раз уж любишь, то никакой глаз любви не помеха. Истомин был согласен с классиком. Видимо, поэтому, знакомясь с женщинами, он немедленно искал в их облике или в их поведении этот самый, говоря образно, левый глаз, искал и, естественно, находил - кто без недостатков, поднимите руку! - и только что родившийся роман, а точнее, новеллка немедленно устремлялась к логическому финалу, к последнему "прости", к банальному "прощай". Призрак левого глаза прямо-таки парил над недлинными отношениями Истомина с дамами, и это, к слову, тоже входило в большой комплекс любви к самому себе. Безгранично любить еще кого-то, считал Истомин, - значит распылять силы, подрывать здоровый дух в пока что здоровом теле. И такое ровное и мягкое отношение к героиням помянутых новеллок рождало спокойствие, логикой отмеренный уровень страстей, а стало быть, и безвзрывный исход. Никто из однажды покинутых дам на Истомина не обижался, глупых сцен не устраивал, более того, многие продолжали невинно дружить с ним, а особо тактичные даже становились друзьями дома. - Ты анестезиолог расставаний, - сказала ему как-то одна прелестная и, заметим, афористичная особа. И он принял на вооружение удачный термин и при случае употреблял его - не в оправдание собственной тактики, упаси Боже, но в утверждении оной. Впрочем, Истомин подозревал, что кое-какая боль терзает кое-каких его подружек, но даже не позволял себе думать об этом. Он, напомним, - анестезиолог. Терапия и психоневрология - не его области. У поворота на Абрамцево ему проголосовали. Высокая шатенка взмахнула рукой, внезапный порыв слабого до умеренного швырнул ей на лицо длинные прямые волосы, и Истомину показалось... Да ни черта ему не показалось, не могло показаться! Он включил правую мигалку, легонько прижал тормоз и скатился на обочину. Перегнулся через сиденье, открыл пассажирскую дверцу, сказал: - Я прямо. - Я тоже, - сказала длинноволоска и по-хозяйски уселась рядом, умостила в ногах синюю спортивную сумку с ковбойской надписью "Родео" на боку, отбросила назад легкие волосы. - Привет. - Привет, Анюта, - сказал Истомин, ничуть не удивляясь тому странноватому факту, что его первая - бывшая - жена ловит попутные машины у поворота на Абрамцево. - Ты, собственно, куда? - Я, собственно, туда, - сказала Анюта. - А ты куда? - И я туда, - сказал Истомин. - Значит, нам опять по пути, - сказала Анюта. Но Истомин счел необходимым уточнить: - Временно. Свою первую жену Анюту он не видел годков эдак шестнадцать, а то и больше, - словом, с тех пор, как их спонтанный молодежный брак захирел и угас, не просуществовав и пары лет. Анюта где-то безвестно инженерила, и никаких сведений о ней Истомин не искал. А ведь было: дворец на Грибоедова, марш Мендельсона, вспышки блицев, ликующие родственники, ананасы в шампанском и мороженое из сирени... Любопытно все же: как она сейчас выглядит, Анюта его полузабытая?.. А вот как она и выглядит: фирмовые джинсики, синие кроссовки "Адидас", тонкий свитерок, скрывающий всякое присутствие груди, а вот лицо уже тронуто временем, вот уже морщинки от глаз побежали, вот уже шея над свитерком неважно выглядит - измято, хотя глаза, макияж, руки, фигурка - все тип-топ, все на среднестатистическом уровне, все оптимально. Опять-таки любопытно: а сколько ей сейчас лет? Тридцать семь, кажется, она на три года моложе его самого... - Как ты живешь, Истомин? - спросила Анюта. - Я живу разнообразно, но в целом хорошо, - ответил Истомин. - А ты как? - Поговорим сначала о тебе. - С чего бы мне такое преимущество? - раскокетничался Истомин, покачивая рулем, поигрывая брелоком для ключей, поглаживая рукоятку переключателя скоростей, вставляя в магнитофон кассету. И тотчас же от заднего стекла, из стереоколонок сладким, почти детским голосом тихонько запел о любви заокеанский шоколадный кумир молодежи, чья слава, говорят, понемногу затмевает некогда вселенскую славу знаменитых английских "жуков". - Когда это ты отказывался от преимуществ? - удивилась Анюта. - Что-то не припомню... - Ты меня не видела сто лет. Я изменился, повзрослел сначала и постарел потом. Я непрерывно отказываюсь от лишних преимуществ, я не ищу их, я скромен в быту. - Ты, может, и постарел, - грустно сказала Анюта, - но совсем не изменился. Как был ерником, так и остался им. Что это, Истомин? Защитная реакция?.. Но от кого тебе защищаться, Истомин? От меня? От меня" не надо защищаться. Меня же нет. Я миф, фантом, облако в джинсах. Будь самим собой, Истомин, пока нам по пути. - Временно, - опять уточнил Истомин. - А я и не посягаю на вечность. Я сойду, когда буду не нужна тебе. - Разве ты нужна мне? - раздражаясь и поэтому грубо спросил Истомин. - Иначе ты бы меня не посадил в машину. - Я тебя посадил потому, что ты голосовала. - А я голосовала, потому что ты _хотел_ меня посадить... Пустой разговор, Истомин, сказка про попа и собаку. Не будем терять времени, скоро Загорск, а у меня еще расчетов куча. И вправду, краем глаза заметил Истомин, мимо мелькнул указатель поворота к населенному пункту Радонеж. - Каких расчетов? - поинтересовался Истомин. - По проекту. Моей группе через месяц сдавать проект, заказчик торопит, Болдырев больной, Чижова опять в декрет ушла, работать не с кем, кручусь, как заведенная... - Куда же ты едешь?.. Сидела бы, считала. - Я никуда не еду, Истомин, пойми ты наконец и говори быстрее, что тебя мучает? - Ничего меня не мучает. С чего ты взяла? - Хорошо, я буду задавать конкретные вопросы. Ты вежливый человек, Истомин, ты ответишь женщине. - Спрашивай, женщина, - усмехнулся Истомин, почему-то поддаваясь ее напору, вступая в какую-то придуманную ею игру, в эту, конечно же, абсолютно не нужную Истомину игру, но... Ах, это осторожное "но"! Все сверхразумные аргументы легко подвергнуть сомнению, если в конце любого утверждающего предложения (или утвердительного? - автор забыл, как правильно...) поставить не точку, а зап

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования